Ильин день
Автор:
Sadowskaya zoya
Да, конечно, это сон. Мне тринадцать. Еще спросонок выглядываю в окно — утро словно окутано теплым серым покрывалом, и сквозь туман почти не видны ветки лип, спускающиеся к самому подоконнику. Жмурюсь, потягиваюсь — мне не хочется идти в школу, и уже совсем было начинаю размышлять над тем, что бы мне придумать в оправданье, чтобы не ходить туда, но тут же подпрыгиваю, как ошпаренный котенок. Вечно я забываю, что каникулы еще не закончились, и сегодня Ильин день, второе августа. Я присвистываю от радости и через секунду верчусь перед зеркалом, обеими руками придерживая свою растрепанную косу:моя каштановая грива спадает ниже колен, а челка и отросшие виски почти полностью закрывают лицо. Таким чучелом я лихо пролетаю по всей квартире и суюсь под кран, после чего долго и тщательно начесываю у зеркала челку на глаза, чтобы было как у «Мумий Тролля». Волосы мокры, они полностью облепили мое бледно — веснушчатое рыльце с пронзительно зелеными глазами, под которыми постоянно лежат синеваты е тени. Челка жидковата. Поразмыслив немного, я хватаю ножницы и выстригаю из общей массы волос еще немного челки. Теперь похоже — во всяком случае, мне так кажется.
Я гордо поворачиваюсь к стене над стареньким «Панасоником». Эту стену мама прозвала «иконостасом» — воистину, чего на ней только нет! Вернее, нет ничего, кроме фотографий и постеров с изображением Ильи Лагутенко. Каждая фотография для меня имеет свою безумную ценность. Подруга моя по прозвищу Шамора научила меня делать к фотографиям рамочки из сухих трав и блестящей бумаги — правда, у меня получается не так изящно, как у нее, так она и старше меня… Все травки и цветы, высыхая, издают странный аромат — от них пахнет невеселыми мыслями. По вечерам, при свете ночника, сухие стебельки слегка колышутся, по лицу Ильи на фото ползут неверные тонкие тени. Оно словно шевелится, и в эти минуты кажется мне страшным.
За это лето я одичала. Мной забыты и любимая моя вязаная юбчонка, и расхлябанные босоножки на «платформе» — их сменили одолженная Шаморой мальчишечья рубашка с коротким рукавом и синие джинсы. Я рвусь каждой клеточкой существа своего заявлять о Любви к Мумию. Я сплю, обняв его фотографию обеими руками. Я не грызу семечек, потому что Илья любит цветы подсолнухов. Почти ежедневно подравниваю ножницами челку и ношу ее, начесав на глаза, за что мать много выговаривает мне, утверждая, что так я подцеплю КОСОГЛАЗИЕ и нельзя же тринадцатилетней девочке становиться похожей на взрослого мужчину! Но в такие минуты мной овладевает мне самой непонятное исступление — и меня оставляют в покое, единогласно приходя к выводу, что вся беда моя заключается в переходном возрасте.
Я ласково напоследок прижимаюсь щекой к одной из фотографий «Мумия», неслышно поздравляя его с днем именин, и сердце переполняется горячей, щемящей нежностью. Первая, детская любовь, очевидно, имеет какие — то свои, особенные эмоции, потому что в позднем возрасте даже самая сильная привязанность не вызовет таких переживаний. — Из дома, как всегда, удеру натощак. Во — первых, я никогда не отличалась ап петитом, а во — вторых, меня наверняка уже дожидается Шамора… Туман стремительно тает, небо приобретает пронзительно — ясную голубизну, все вокруг словно притихло в ярком солнце и сочной зелени:природа, кажется, ощущает еще невесомое приближение осенних дней. Недаром Илья — Пророк два часа у дня уволок и якобы что-то такое сделал с речкой, что купаться в ней до следующего года нельзя.
С Шаморой встречаемся на излюбленном нашем месте — на Угровом Пустыре. Этот клочок земли резко выделяется на общем зеленом фоне. Никто не знает отчего, но здесь никогда не растет никакой травы, кроме толстого красного мха, лежащего на земле сплошным ковром, да сухо шелестящей осоки, которая пребольно режет тело при малейшем прикосновении. Кое — где торчат мята и хилые побеги берез. Сразу, без перехода, Угров Пустырь вливается в шелковую зелень лесной опушки. На границе Угрова Пустыря и леса, по — обезьяньи обняв ногами ствол осины, висит вниз головой моя подруга Шамора. Короткие волосы, светлые, как лен, растепались во все стороны, фиолетовые штаны изрядно выпачканы на заднице. Шамора раскачивается из стороны в сторону, и физиономия у нее донельзя счастливая. Шамора не умеет грустить вообще, за это я ее люблю.
- Ильин день! — ору я издалека, и несусь во весь опор, царапаясь об осоку, ей навстречу.
- Ага! — радостно вопит она и скувыркивается в траву, откуда выпрыгивает с воем:крапива. Мы выскакиваем на свободный клочок Пустыря и затеваем прыгучую пляску, от которой скоро устаем, потому что солнце жарит немилосердно. Лето почти кончилось, и этой пляской мы будто провожаем его, но еще больше мы прыгаем от радости, что у нашего любимого Ильи сегодня именинный день.
- Мы дикари! — Шамора проходится колесом и подкатывается мне под ноги. — слушай, нам в Илюшин день надо что-то такое устроить особенное. Ему чтобы понравилось тоже как будто. Давай сочиним что-нибудь.
Я соглашаюсь, и мы усердно соображаем. Лежать на мягком мху уютно, и моя голова вскоре отказывается придумывать. Правда, наш отдых длится недолго: на Угровом Пустыре водятся неестественно злые рыжие муравьи, и мы с проклятиями ретируемся вглубь опушки. Здесь набиваем рты дикой смородиной, вслед за чем у нас рождается блестящая идея празднования Ильина дня.
Из опушки выбираемся, как две диковатого вида феи: у каждой на голове венок из травы и цветов, и полны руки цветов и листьев. Только что мы с хохотом осыпали друг друга цветочными лепестками: колокольчиками — чтобы глаза были всегда синие и ясные, как у нашего Илюшки…
- Чтобы волосы были шелковыми, как у него! — Шамора швыряет в меня горсть желтых пушистых соцветий. Я в ответ отхлестываю ее иван — чаем — чтоб была стройной, как наш кумир. Постепенно мы начинаем просто дурачиться, и Шамора уже репей цепляет на меня. Просто так. Мы идем по асфальтовой лорожке, летний зной совсем не чувствуется, хотя все живое попряталось от солнца.
- Кто повстречается, тоже осыплем, — говорит Шамора с восторгом. — Вот бы пацанов встретить, мы их шш — ух! — они: вы что, дуры? — и познакомились бы даже, наверное.
- А нафиг.
- А чего, интересно ведь. Ладно, — теряет интерес к своим мечтаниям Шамора, — у нас сегодня Илья есть.
На скамейке расселся дед Кастантин. Вид у него донельзя довольный, как у всех стариков, которые греются на солнышке. Мы с Шаморой немедля приступаем к задуманному плану, и дед вмиг оказывается осыпанным полуувядшими соцветиями, а на ус ему пристает репей.
- Пррибью, шалабонки!!!
Мы с Шаморой ускользаем к площади. Тут сегодня расположился дядька с книгами — журналами. Нас он уже помнит и загодя присматривает нам журнал со статьей о «Мумийтролле». Покупаем вскладчину — половину суммы я, половину моя подруга. Журнал договариваемся просмотреть вечером. На залитой жарким солнцем площади мы и расстаемся до вечера. Дома полно невыполненных дел — может влететь от родителей. Интересно, Илья ленился в детстве?..
Вечер, как назло, долго не наступает, хотя и уволок Илья — Пророк два часа. Я томлюсь в ожидании Шаморы. Солнце, немилосердно палящее весь день, наконец заходит, над лесом остается только обжигающе — алый краешек его. Сижу на подоконнике, съежившись, и наблюдаю, как вдалеке, на огородах, вечно поддатенький Евдоким — больше некому — разводит дымный костер, всегда он что — то сжигает, какие — то ветки, доски. В сумерках хорошо глядеть на огонек далекого костра: мне кажется, что именно там кто — то очень родной и близкий зовет меня, и грустит по мне, душа замирает в неясной печали, и я представляю, что мой Илья рядом со мной сейчас. Любимый, ласковый, пусть он почувствует, как мне одиноко без него, пусть сейчас ему будет хорошо…
Шамора заливисто свистит под окном. В руках у нее тарелка малины, зачем — то накрытая зонтиками укропа. Откуда? — Евдоким дал, и костер его. Пойдем туда? — Не хочется. Тогда в Федотовы Елки. Там, говорят, в озерце на дне красные камни есть все — таки… Через несколько минут тарелка пустеет, мы идем по тропинке сами не знаем куда. В воздухе томно, над лесом стремительно разрастается лиловая туча. Ветер порывами, тяжелый, теплый, вот он обдает нас дымом от евдокимова костра, вот пыль с разгону набилась в рот.
- Вернемся? Гроза будет, — Шамора боится грозы.
- Будет. Илья — Пророк на колеснице должен проехать, загромыхает.
Молча и дем еще немножко.
- Знаешь, о чем я думаю? — вдруг бормочу я. — Я вот фанатка и мне никто не нужен, да? Я решила, что непременно увижу его, непременно, понимаешь?Он же увидит и поймет, как мне без него плохо, и мы всегда будем вместе, честное слово. . . — у меня нет слов, чтобы выразить то, чем полно мое сердце, и Шамора вряд ли меня понимает. Она виновато говорит:
- Я его тоже люблю, вот… Мы просто маленькие еще, наверно.
Мы останавливаемся. До грозы осталось совсем немного — вокруг все темнеет, над лесом вспыхивают молнии, и Шамора совсем уже струсила. Она торопливо сует мне журнал в руки, и мы голова к голове впиваемся глазами в родное лицо на фотографии. Ветер вырывает журнал у нас из рук, мы вцепились в страницы, как в безумную драгоценность.
- Смотри, вопрос:как ты относишься к своим поклонникам, — Шамора оттесняет меня в сторону, и я с замиранием сердца прислушиваюсь в сторонке. — Поклонники — это хороший доход от… проданных… дисков. — Она смотрит на меня и озадаченно моргает. — Доход… Мы доход от продажи дисков.. Не мог он так сказать, слушай, врут там все…
Я и сама знаю, что врут, но мне хочется в эту минуту удрать куда — нибудь далеко — далеко. И гроза приходит к нам на помощь:раздается оглушительный удар грома, несколько капель неуверенно падают на землю — и разражается самый настоящий ливень. И мы с Шаморой бежим по грязи, по траве, прыгаем, как два котенка — задаем драпака к дому, и что самое странное — бежим молча, без смеха, без визга, и уже возле дома я вспоминаю что — то:
- А журнал у тебя?
- Бросила! — кричит она сквозь струи воды, и я не слышу этого слова, по губам догадываюсь. — А то чего он так?
И я киваю. Не жалко журнала совсем.
Мы разбегаемся. Во дворе под грибком отряхивается мокрющий Евдоким. Он топает следом, лопочет что-то мне в лицо, обдавая перегаром, и я разбираю уже на ходу:
- Вот, что ревешь — то? Напугалась? А это гроза непременно, и нечего бояться, погремит и пройдет! Не реви ты! Это гром просто. Потому — Ильин день!. .
